МЛП

Пролетарии всех стран соединяйтесь!

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта

Столпы и преграды

E-mail Печать PDF

Яков ЕВГЛЕВСКИЙ

 

Год 1906-й. «Июля 8-го. Министру Внутренних Дел Двора Нашего в звании камергера, действительному статскому советнику Столыпину – Всемилостивейше повелеваем быть Председателем Совета Министров с оставлением его в должности Министра Внутренних Дел и в придворном звании». Так объявлялось в Именном высочайшем указе, данном Правительствующему Сенату в разгар Первой русской революции…

Год 1911-й. «Киев, 6-го сентября. Председатель Совета Министров, Министр Внутренних Дел, статс-секретарь Петр Аркадьевич Столыпин тихо скончался 5-го сего сентября, в 10 часов 12 минут вечера». Так сообщал на следующие сутки по кончине премьера столичный официоз «Правительственный вестник». А высочайшее распоряжение по Собственной Его Императорского Величества Канцелярии от 9 сентября за №44 дополняло столь скорбную информацию: «Исключается из списков умерший Председатель Совета Министров, Министр Внутренних Дел, Член Государственного Совета, статс-секретарь, гофмейстер Двора Его Императорского Величества Столыпин – с 5-го сентября».




Не дотянул он до посадочных огней

Между двумя крайними датами – 8 (21) июля 1906-го и 5 (18) сентября 1911-го – лежит сравнительно короткий отрезок в пять лет и неполных два месяца . Убитый рукой террориста Дмитрия Богрова в стольном Киеве, где проходили торжества в связи с открытием памятника Царю-освободителю Александру II (в тот год исполнилось полвека с отмены крепостного права), премьер-реформатор, продолживший в новых условиях дело благородного государя Александра Николаевича, не дожил всего трех дней до того, чтобы неполные два месяца стали все-таки «полными». Хотя бы перед смертью…

Тонкая ирония судьбы состоит, наверное, в том, что творец самой глубокой и перспективной (да, пожалуй, и общеэкономической) реформы в России являлся типичным по социальной принадлежности и стратовой психомоторике аристократом – выходцем из высших слоев отечественного дворянства. Сыну генерал-адъютанта, участника двух войн (Крымской и Русско-турецкой) Аркадия Столыпина и двоюродной племянницы министра иностранных дел Александра Горчакова (последнего русского канцлера и последнего Светлейшего князя) Натальи Горчаковой, Петру Аркадьевичу Столыпину дано было сыграть непродолжительную, но удивительную политическую роль.

Он дал (увы, без доброго объективного результата, но, правда, и без своей в том вины) и легкомысленным современникам, и оглушенным от впечатлений потомкам предметный урок стабилизации и развития. Стабилизации горячего революционного всплеска и развития здоровой хозяйственной активности. Тушения деструктивных стадных порывов и вызволения созидательной индивидуалистической энергии. В экономике, политике, дипломатии, культуре. Везде, словно в петровскую и послепетровскую эры, рождались новые, динамичные и талантливые личности, сочетавшие отменный теоретический задел, ясное видение целей, дисциплину ума и будничную практическую сноровку.

Подобными чертами, собственно, и отличался объемный и многосложный комплекс мероприятий, названных Столыпинской реформой (или, лучше, Столыпинскими реформами). Эта линия вобрала в себя два ключевых свойства – наличие сильной и жесткой власти, способной подавить любой разрушительный антиправительственный замысел, и проведение твердого, логичного преобразовательного курса во всех без изъятия сферах общественной жизни. Но, тем не менее, реформы не удались и канули в Лету. Почему?

Помешали, вероятно, три фактора-тормоза. Прежде всего, отсутствие необходимого времени – достаточного для масштабов такой страны, как Россия. В своем нашумевшем интервью саратовской газете «Волга» в октябре 1909 года (ровно за восемь лет до «Великого Октября»!) бывший саратовский же губернатор Столыпин смиренно попросил Мать-историю «дать государству двадцать лет покоя – внутреннего и внешнего», пообещав собеседнику-журналисту, да, впрочем, «городу и миру», что в этом – счастливом – случае и при данном – оптимистическом – варианте событий «вы не узнаете нынешней России».

Но двадцати безоблачных лет ни хляби Небесные, ни твердь земная предоставить Державе Русской не пожелали. Что греха таить: противопожарную каланчу стали возводить, когда уже заполыхали посады. Реформы – но в том вина не Петра Столыпина – развернулись слишком поздно, на пике революционных волнений, не по конструктивному плану элитарных верхов, а под нажимом клокочущей улицы. И носили, естественно, следы испуга, спешки и шараханий, воспринимаясь в обществе не как свидетельство органической силы, а как признак функциональной слабости.

Отчего земельным вопросом не озаботились сразу по отмене крепостничества? Отчего постепенным демонтажом коллективистской общины не занялись в спокойную пору – на стыке 1870-х – 1980-х годов, когда сельский люд стряхнул с себя вериги рабского подчинения господам и стал выделять расторопных, трудолюбивых, оборотистых кулаков и середняков-подкулачников? Отчего – вот постарался обер-прокурор Синода Константин Победоносцев, ушедший с поста за восемь-девять месяцев до прихода наверх Столыпина, – народу и особенно его становому хребту, крестьянской «когорте», не дали справедливых законов, не позволили излить душу живу на возрожденных Земских соборах? Отчего?

Вторым отрицательным резус-фактором оказалась мировая война 1914-1918 годов, хотя она и вспыхнула в период, когда Столыпин уже спал вечным сном на киевском кладбище («Похороните меня, – просил он, – там, где убьют»). Всесветная сеча, напомнившая наполеоновскую эпоху в квадрате, затормозила российские внутрихозяйственнные перемены и вывела из блаженного небытия все социально-экономические негативы, которые ни шатко ни валко преодолевались по мере движения вперед. Конечно, и в мирное время «ахиллесовых пят» было в избытке, но и усилия государственного аппарата направлялись на их устранение четко и концентрированно. Теперь настала «пауза», и когда заговорили пушки, не только замолкли лиры, но и затихли полевые плуги.

Реформа была слишком молода, чтобы выдержать сию «дневку» и помочь в тяжелой ратной победе. Хотя есть обстоятельство малозаметное, но убедительное: если за двенадцать лет до февральской смуты 1917-го, в январе 1905-го, в Петербурге разгорелся гапоновский мятеж, то произошло это всего лишь через год после начала Русско-японской войны. Немногого и хватило! Зато «февральская метель» запорошила глаза только через два с половиной года (тридцать месяцев, как отмечал в мемуарах Уинстон Черчилль) после первых стычек на русско-германских рубежах.

Крепче, основательнее стала Россия, хотя битвы с сильнейшим – не в пример японцам! – противником были тяжелыми и кровопролитными, технические средства борьбы куда более истребительными, а по утраченным территориям«плакали» на сей раз гораздо громче, чем в кампанию на Дальнем Востоке. Ну, что – не мудрствуя лукаво – больше ударяло по патриотическому сердцу: падение Порт-Артура на китайской земле, где и прошла от первого до последнего выстрела вся полуторагодичная Русско-японская «брань», или сдача ценнейших (русских в тот момент)Варшавы и Вильно (Вильнюса)?

Однако страна – «самое слабое звено мирового империализма», как восклицал Ленин, - продержалась намного дольше, чем в 1904-1905 годах. И если неприятный Портсмутский договор с японцами подписал царский сановник Сергей Витте, то капитулянтский Брестский мир с немцами завизировал уже представитель иного политического режима – коммунист Григорий Сокольников. Выручила трижды заклеймленная «столыпинщина»!



Дай мне, Боже, быть мудрее…

Третьей «египетской казнью», побившей нежные всходы столыпинских преобразований, стала зияющая идеологическая прореха – отсутствие внятной национальной идеологии и вразумительной государственной пропаганды. «Русская власть, – грустно сетовал белоэмигрантский историк Сергей Ольденбург, – никогда не отличалась умением саморекламы». То была несомненная хлипкость монархических институтов! Как говорят в таких случаях англичане, сию причину надлежит считать last but not least – последней по счету, но не по значимости. А нам думается, что даже и первой. Народ «почему-то» не воспринимал цели и задачи верхов, как свои жизненные установки.

Но главной в сей психологической «лакуне» оказалась не ущербная пропаганда (которая, будучи поднятой на надлежащие монбланы, так «пособила» Сталину выиграть Вторую мировую войну). Главной бедой русского общества в предстолыпинскую, столыпинскую и ближайшую послестолыпинскую эпохи было существование не пользовавшейся искренней народной любовью беспатриаршей синодальной Православной церкви. Церкви, зажатой чиновными бюрократами в такие тиски, что она не могла молвить слова, а народ не мог ему верить.

Не грех смело, без всяких сомнений утверждать: если бы в России своевременно восстановили Патриаршество, а Синод, превратившись из Святейшего в Священный, стал бы вспомогательной опорой патриарха, то плебейская, эгалитарная революция, уничтожившая свободу, интеллигенцию и рынок, обрела бы более спокойные черты, мягкие формы и приемлемые с культурной точки зрения итоги. Петр Столыпин хотел созвать Поместный Собор, но не получил на то высочайшей отмашки.

Между тем, диалектические продолжатели и антиподы царизма – сталинские большевики – учли (хотя и не сразу) ошибки монархического, постпетровского этапа и обеспечили такой пропаганд-прессинг доверчивых русских обывателей, что о массовом скептическом отношении к действительности и речи не шло. Дворцы, где хозяйничали новые владыки, целиком подчинили себе обитателей хижин. Не упустили второпях и роль религии: на гребне войны, ранней осенью 1943-го, научный атеист Иосиф Сталин разрешил избрать лейб-иерарха Православной церкви, росчерком пера превратив местоблюстителя митрополита Сергия в патриарха всея Руси. О такой тактической «гармонии» царизм мог лишь мечтать.

Эти-то житейские мелочи (вкупе с дворцовыми и околодворцовыми интригами) и погубили Столыпина, его замыслы, его надежды, а за компанию– всю старую Россию. Но мы не вправе забывать о выдающихся наработках тех лет – наработках, выражаясь позднейшим языком, краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных. Кое-что неплохо было бы «скопировать» и сейчас – для решительного оживления сельского, да и городского быта. Столыпин не смотрел ни на что, кроме выгоды государства, не «вычерчивал» ничего, кроме векторов прагматичного броска в будущее, не оглядывался ни на какие вопли и стоны светской черни и пишущей братии. Вот уж кто, воистину, к социализму не шел и коммунизма не строил! Период Столыпинских реформ отменно живописует старая пословица: «Собака лает, а караван идет». Премьер добавлял к этому с думской трибуны: «Не запугаете!»

Зарей новой жизни – не по Данте, а по Столыпину – стала осень 1906 года. В августе Крестьянский банк получил в пользование удельные (то есть принадлежавшие царской фамилии) земли, а в печати были обнародованы правила продажи казенных, годных для обработки, площадей. В сентябре появился указ об использовании кабинетских (личных императорских) угодий на Алтае. Первые два документа создавали земельный фонд в несколько миллионов десятин (гектаров) в Европейской России, а третья «бумага» открывала обширный регион для переселения мужицких семей в необъятную, но малолюдную Сибирь.

В октябре «умерли» все законодательные правоограничения для крестьянского сословия, в том числе по линии государственной и военной службы, а также приема в учебные заведения. Резко ослаблялся контроль мiра, общины, сельского схода над личностью и судьбой отдельных (обычно состоятельных) крестьян, не слишком тянувшихся к «коллективу». Кроме того, Крестьянскому банку разрешили выдавать мужикам денежные ссуды под надельные земли (индивидуальные дворы). Такой подход знаменовал уже признание личной собственности каждого селянина на свой «родной» участок.

Через года полтора все уйдут на хутора…

Эти акты стали прелюдией к «апогею» Столыпинской реформы – царскому указу от 9 ноября 1906 года о раскрепощении русской общины. Верховная власть, по инициативе Петра Столыпина, порывала с аграрной политикой императора Александра III и его верного оруженосца Константина Победоносцева, отбрасывала народнические тенденции общинного «охранительства» и общинной круговой поруки, вставая на стезю расширения и укрепления частной собственности в деревне.

Бодрый индивидуализм одолевал рутинный коллективизм! Объявлялось, что с 1 января 1907-го (когда царь досрочно освободил крестьян от выкупных платежей в пользу помещиков, вносимых в казну после падения крепостничества весной 1861 года) каждая крестьянская семья обретала право в любую минуту выйти из общины, невзирая на ее согласие или несогласие. В руки подобных домохозяев как бы механически переходили наделы, коими мужик пользовался де-факто к моменту разрыва с мiром.

Для устранения так называемых «чересполосиц» (разбросанных по разным местам кусочков крестьянских полей и огородов, что создавало изрядное неудобство в уходе за земельным участком) крестьянин был вправе потребовать свести все эти «доли» в одно целое – отруб. Богатые и сильные мужики могли, при желании, вообще отделиться от мiра, заведя себе хозяйство на хуторе и обеспечив его батрацким трудом. Для энергичных, хватких мужиков открывались теперь блестящие виды: получая щедрые банковские кредиты под залог своих надельных земель, они приобретали – на льготных условиях и вдобавок к прежним владениям – новые участки из земельного фонда.

Причем сей крупный фонд состоял не только из удельных (династийно-фамильных), казенных (государственных) и кабинетских (личных царских) площадей. Многие помещики, не способные успешно вести хозяйство в изменившемся «климате» и опасавшиеся к тому же «красного петуха», которого регулярно подпускали недовольные судьбой мужики, продавали свои имения Крестьянскому банку и поспешно уезжали в города. Там они устраивались в административные учреждения или поступали на службу в армию.

В «просвете» между двумя революционными этапами – 1905-м и 1917-м годами – русское дворянство (особенно его молодая, обремененная малолетними детьми, поросль) стремительно урбанизировалось.А вот за сто лет до этих событий, после Отечественной войны с Наполеоном, дворяне средней руки, наоборот, покидали обе столицы (прежде всего, погоревшую Москву), где жизнь непомерно воздорожала, и оседали в уютных деревенских усадьбах с их сонным бытом и полунатуральным хозяйством. Происходила известная виланизация благородного сословия.

Ну, а в начале XX века свобода, подкрепленная законом и строгими властными мерами, и энергия, оплодотворенная деньгами и уверенностью в завтрашнем дне, принесли скорые и благие плоды. Два обильных урожая (в 1909 и 1910 годах) дали мощнейший толчок всему громадному хозяйственному организму России.А в целом за пять лет упорной работы было проведено межевание на 891 тысячу домохозяев, «одаренных» более чем восемью миллионами десятин. Мировая война приостановила подачу прошений, и отныне завершались только начатые операции. На 1 мая 1916-го – почти за год до Февральской бури – участки обрели 1,3 миллиона мужиков на территории 13,8 миллиона десятин (что равнялось восьми процентам всего ареала общероссийской крестьянской земли).

Поднималась Сибирь. Там (с 12 миллионов десятин) ежегодно собирали урожай в 400-500 миллионов пудов (от 6,5 до 8 миллионов тонн) первосортного хлеба. Торговый избыток составлял 100 миллионов пудов (1,6 миллиона тонн). На редкость ударными темпами производилось и вывозилось сливочное масло. Изготавливали его преимущественно на Алтае, а охотно потребляли на Британских островах. К 1913 году – 300-летию династии Романовых – масляный вывоз оценивался в 70 миллионов рублей.

Одновременно в сухом и жарком Туркестане создавалась сеть водохранилищ, а в Голодной степи под Самаркандом был открыт оросительный Романовский канал. Все это подтолкнуло хлопководство и фруктовое садоводство. Подготавливались планы интенсивного железнодорожного строительства и проведения тысячеверстных речных магистралей (вроде водной трассы от Урала до Владивостока, проект которой составили петербургские инженеры). Нам бы, сегодняшним, этакий размах! Россия, как выражался когда-то двоюродный дед Столыпина канцлер Александр Горчаков, сосредоточивалась. Но так и не дошла до своих Геркулесовых столбов…

Он те думы хранить заповедовал…

Размышляя о тонких и сложных материях в Год Российской истории, когда празднуются и 1150-летие Государства Российского, и 150-летие со дня рождения Петра Столыпина, и 250-летие со дня воцарения Екатерины Великой, поневоле приглядываешься к деталям и нюансам, частностям и подробностям. В длинной череде русских премьер-министров (начиная, разумеется, с октября 1905-го, когда такая должность обозначилась на русском политическом Олимпе) есть двое председателей нашего правительства, издавших первый младенческий крик за пределами России и разделенных между собой интервалом в девять десятилетий.

2(12) 1862 года в германском Дрездене, куда приехала к родственникам Наталья Столыпина, родился мальчик – Петр Столыпин. А ровно 90 лет спустя, 2 марта 1952 года, в китайском Порт-Артуре, где служил морской офицер Вадим Степашин, родился другой мальчик – Сергей Степашин. Любопытно, что матери обоих премьеров – николаевского и ельцинского – питали явную склонность к медицине: одна – в качестве сестры милосердия – участвовала в Русско-турецкой войне, вторая – профессиональный врач – работала психиатром. Отцы были тесно связаны с армией. Столыпин и Степашин даже управляли Россией с «разбросом» в 90 лет: Петр Аркадьевич держал руль в течение пятилетия (в 1906-1911 годах), а Сергей Вадимович мимолетно, на протяжении трех месяцев (весной и летом 1999-го).

Не стоит, думается, прямолинейно сопоставлять их объективный вклад и конкретный курс – разные люди, разные обстоятельства, разные периоды. Любое сравнение, как шутят остроумцы-французы, хромает, и одна только близость дат да звуковое сходство фамилий не делают различных политических деятелей одинаковыми историческими фигурами. Но это заставляет верить – пусть робко, с придыханием! – в то, что и в наше смутное время, в 2010-х годах, на отечественном небосклоне может вспыхнуть звезда крепкого реформатора-хозяйственника, занятого сугубо внутренними проблемами и равнодушного, как Столыпин, к придворным интригам и международным конфликтам…

Такого человека надо отыскать – хотя бы со сверхярким фонарем Диогена. Будем откровенны: премьер Дмитрий Медведев едва ли «тянет» на Петра Столыпина, но державный шаг президента Владимира Путина, лидера Государства Российского, будет легким и быстрым, если рядом окажется столь неоценимый помощник. Нужно признать: мало найти твердого реформатора – необходимо предоставить ему обширнейшие полномочия, причем на весьма приличный срок (скорее всего, перекрывающий по продолжительности сумму двух президентских каденций), ибо за два-три года Россию на дыбы не поднять. Понятно, что такие премьерские прерогативы могут насторожить все клановые лагеря в Кремле – от либералов до консерваторов. И на то, действительно, есть веские основания.




Выдающиеся реформаторы прежних веков оперировали в рамках монархического пространства, то есть в условиях бессменной (как правило!) и наследственной – от отца к сыну, а от сына к внуку – верховной власти. Во второй половине XVII столетия «король-Солнце» Людовик XIV спокойно назначил финансово-экономическим диктатором Франции искушенного маркиза Жана-Батиста Кольбера. Суверен не опасался «подсиживания»: трон переходил по наследству и мог быть передан лишь от Бурбона Бурбону, но никак не Кольберу. Спустя сто лет, в 1870-х годах, кайзер объединенной Германии Вильгельм I столь же бесстрашно доверил свой рейх диктаторским дланям графа Отто фон Бисмарка. И впрямь: чего бояться, если бразды по закону и порядку передаются от Гогенцоллерна Гогенцоллерну, но отнюдь не Бисмарку.

Теми же критериями руководствовался и император Николай II: корона «скользила» от Романова к Романову, и на голове гофместейра Столыпина очутиться не могла. И это при том, что в душе повелитель завидовал своему сподвижнику: почто реформу зовут Столыпинской, а не Николаевской? Иное дело – республиканский уклад. Такой, как, скажем, в сегодняшней России, желающей – внешне! – демократии, но страдающей, главным образом, от хронического недоразвития.

Наши верхи не сидят в своих креслах столь же крепко и неколебимо, как цари и короли. Даже в годы тучные и тихие приходится устраивать шумные кадровые маневры под названием президентских выборов. И через каждые два срока подыскивать себе «адекватную», но не всегда предсказуемую замену. В монархических системах премьер не в состоянии «столкнуть» главу государства. В республиканской же России (и 92-я статья Конституции – тому честная свидетельница) председатель правительства вправе (призван!) временно исполнять обязанности президента, если тот по каким-то причинам не в силах делать это сам. А из временных полномочий могут – повернись колесо Фортуны! – могут вырасти острые аппаратные рожки. Как же быть с реформами?

Эпилог

Не побоюсь навлечь на себя гнев и возмущение либеральной общественности и бюрократов советской закваски. Опыт столыпинской поры горек, но полезен и поучителен. Как товарищи большевики использовали призрак коммунизма, так нам, авторитарным прагматикам, не мешает поднять на щит призрак монархизма. Следует поскорее извлечь на политическую поверхность незаметно коротающего свой век в королевском Мадриде 31-летнего и неженатого великого князя Георгия Михайловича – прямого (правда, по материнской линии) потомка Царя-освободителя Александра II.

Здесь, в России князя должна ждать Прекрасная незнакомка из родовитых дворян (или лиц, к ним приписанных). После пышной свадьбы надлежит провести тщательно срежиссированный референдум и провозгласить восстановление у нас института монархии, не давая, впрочем, никаких четких «именных» гарантий. А вот старшего сына августейшей четы и нужно держать «под колпаком», примеривая на него корону Российской империи, как когда-то генералиссимус Франсиско Франко примеривал венец на голову молодого принца Хуана-Карлоса – внука свергнутого весной 1931 года непутевого Альфонса XIII.

На этом фоне и президент обретет громадные реальные возможности для руководства страной и «отправки» ключевых директив. Став (на базе закона!) практически пожизненным, вплоть до совершеннолетия престолонаследника, регентом, Владимир Путин сможет назначить приглянувшегося ему чиновника на пост «долгоиграющего» технического премьера.

Маршевые перемены тотчас обретут импульс и смысл. Интриги светской черни, конечно, останутся, но потеряют свое жало. Нельзя допустить, чтобы неотложные потребности спасительного реформирования были связаны и скованы рутинными процедурами формальной демократии. Пора, пора засучить рукава. Пора, памятуя меткую фразу Петра Столыпина на съезде членов землеустроительных комиссий: «Поймите, что я не могу допустить неуспеха, что работник невоодушевленный – в моих глазах не работник…»

 

На развитие сайта


Реставрация капитализма в СССР

 

Это наверное первый наиболее полный и комплексный анализ причин приведших к катастрофе СССР в 1991 году.

Автор - заслуженный ветеран европейского рабочего и коммунистического движения, известный германский ученый и антифашист.

Данный труд написан простым и доступным языком, отлично переведен на русский и лишен излишнего академизма, а также сложных и ненужных языковых построений.

Сам Вилли Диккут прекрасно говорил по-русски. Он также не из книг был знаком с жизнью в СССР, где трудился на уральских заводах еще в 20-30 годы, где у него осталась первая семья и множество друзей.

Он учит:

..."ХХ Съезд КПСС обозначил приход к власти мелкобуржуазной переродившейся бюрократии, которая незаметно смогла развиться в партийном, государственном и экономическом аппаратах СССР. Это было наиболее значительным поражением, которое революционное рабочее движение испытало за последнее столетие"...

 

В целом данный серьезный теоретический труд читается легко и приятно, что называется "на одном дыхании".

И если Вы интересуетесь политикой книга "Реставрация капитализма в СССР" будет Вам просто необходима, как для саморазвития, так и для участия в спорах и дискуссиях по тем или иным актуальным современным вопросам

 

Цена на книгу Вилли Диккута «Реставрация капитализма в СССР» 150 руб + стоимость доставки по почте (около 50 рублей)

Способ оплаты - электронные деньги или почтовый перевод

Заказы посылайте на 5425421@gmail.com

Издательство: Слово, Победа (2004)

ISBN: 5-221-00007-7

Объём: 500 стр.

Формат: 84x108/32